Я подумал, что на его месте утащил бы что-нибудь из первого советского фарфора, например, с росписями Любови Поповой. Фарфор этот в огромной цене, а закрасить на тарелке или блюдце подлинное клеймо и поверх него перевести современное клеймо Ленинградского фарфорового завода, или Песчаного, или другого предприятия — это раз плюнуть. Ни одна таможня не раскусила бы подделку.

— Суммировав все это, — продолжал Виталий Яковлевич, — я и решил, что стоит поискать кого-то другого. Хотя сверху давили: мол, чего вы телитесь, подозреваемый имеется, арестовывайте его и выкачивайте из него всю правду. Арестовать-то можно было, только картины не вернешь. И тогда я решил поставить маленькую ловушку. Мы еще раз опросили всех подозреваемых, всех тридцать пять человек, кроме, разумеется, этого работника музея. Мол, мы почти убеждены, что этот человек, собравшийся эмигрировать, и похитил картины, но улик против него не хватает, поэтому благодарны будем, если вы напряжете память и припомните любые мелочи, которые могут оказаться полезными… Вы понимаете, зачем это было сделано?

Алешка Конев поднял руку. Осетров, сидевший в углу, кивнул ему: мол, можешь высказаться.

— По-моему, все ясно, — сказал Алешка, встав по струнке. — Услышав, что у вас есть готовый подозреваемый, настоящий преступник не упустил бы возможность подкинуть вам какие-нибудь улики против подозреваемого и замести свои следы. А то что картины не будут найдены — значит, очень хитро он их спрятал. И отпирается он от всего, потому что надеется все-таки продать украденные картины, после того как отсидит срок. Настоящему преступнику и в голову не могло прийти, что вам заранее известно: улики, которые он вам подкинет, на самом деле дутые, никаких таких улик нет и быть не может. Словом, кто начнет подсовывать сфабрикованные улики — тот и есть преступник!

— Верно мыслишь, — кивнул Виталий Яковлевич. — Видно, хорошо вас в школе учат.